рнула Жюдит сентябрьским вечером из вод Блаве, -
вполне обычное небольшое волнение на
море вызывало неудержимую рвоту, а дочь крестьянина из Обервилье Фаншон, сроду
не видавшая океана, с самого отплытия
держалась уверенно, как бывалый моряк.
Каждое утро Жиль стучал в дверь каюты жены, чтобы узнать о ее состоянии, и
каждое утро Фаншон или Розенна отвечали
ему одно и то же, да он и сам чувствовал по кислому запаху, неизменно ударявшему
в нос, едва открывалась дверь, что
лучше Жюдит не становится.
Причем молодая женщина категорически отказывалась с ним увидеться, даже на
мгновенье.
Такое упорство невозможно было объяснить одной лишь заботой о том, как она
выглядит. В ее возрасте ни бледность, ни
круги под глазами, ни растрепанная прическа не могли даже в малой степени
нанести урон столь совершенной красоте, и,
стоя ночи напролет у штурвала парусника, летящего меж черным небом и волнами.
Жиль пытался так и этак найти подход к
разрешению загадки по имени Жюдит.
От самого Парижа она не сказала ему и десяти слов: сначала все дремала, а
теперь разболелась, так кстати, что, не
подтверди Розенна ее недомогание, он бы не поверил. Жюдит могла затаить на него
злобу за то, что он ее похитил - Жиль
вполне допускал это - и за то, что он так жестоко раскрыл ей глаза на истинную
сущность человека, в которого она была
слепо влюблена, - не случайно же на протяжении нескольких месяцев она принимала
его за несчастного доктора Керноа,
хотя собственными глазами видела, как тот пал в день ее венчания от руки
братьев, Тюдаля и Морвана де Сен-Мелэн.
Такая любовь могла быть только следствием гипноза, а значит, явлением
неестественным, Турнемин знал об этом и
потому сожалел теперь, что так безжалостно повел себя с Жюдит, неожиданно
предоставив ей неопровержимые
доказательства лживости и подлости самозваного супруга. Истина не могла не
оскорбить самолюбия гордячки, и вот теперь
она, чувствуя себя униженной, |
