пытками приготовить что-нибудь на ужин.
Малкольм, почти беспомощный в своем искреннем горе, был ей признателен и за это.
Наверное, он и сам не заметил, когда Мойра начала по-хозяйски брать его под руку
на вечеринках и говорить "мы". Все три года молчаливого раздора я хотел
помириться с отцом, но не мог заставить себя войти в его дом - я не вынес бы
вида ухмыляющейся Мойры на месте Куши. Даже если бы Малкольм и позволил мне
ступить на порог.
Теперь, когда Мойра умерла, примирение вроде бы стало возможным. И похоже на то,
что отец, оказывается, тоже хочет помириться. Мелькнула мимолетная мысль, что
для него мир между нами - наверняка не самоцель, а лишь необходимый
промежуточный этап для каких-то далеких планов, но для меня это не имело
значения.
- Хорошо, я согласен. Я смогу уделить тебе некоторое время.
Он заметно успокоился.
- Прекрасно! А теперь пойдем, я хочу купить лошадь.
Малкольм поднялся, заметно приободрившийся, и полистал свой каталог:
- Что ты посоветуешь?
- Но для чего, скажи пожалуйста, тебе вдруг понадобилась лошадь?
- Для скачек, конечно.
- Но тебя же это никогда не интересовало...
- У каждого может быть хобби, - отрезал он, хотя никогда в жизни у него не было
никакого хобби. - И мое- скачки. - Чуть подумав, он добавил: - С этого дня, - и
направился к двери.
Услужливый молодой человек оторвался от любительницы собачек и стал приглашать
Малкольма заходить еще, в любое время. Малкольм заверил его, что зайдет
обязательно, потом развернулся и пошел к одной из стеклянных витрин.
- Пока я тебя дожидался, я купил здесь кубок, - сообщил он мне через плечо. -
Хочешь посмотреть? Почти такой, как вот этот, - он указал на кубок за стеклом. -
Я отдал его граверу.
Это была богато украшенная чаша изящной удлиненной формы, восемнадцати дюймов в
высоту, и сделана она была из чистого серебра.
- Зачем тебе это? - спросил я.
- Не знаю. Еще не придумал.
- А... а что за гравировка?
- М-м... |
