ейчас она стояла у самой двери, и Гортензии
потребовалось сделать всего один шаг, прежде чем упасть к ее ногам. Но ей не
позволили
остаться в этой позе: преподобная Мадлен-Софи тут же склонилась над ней, помогая
подняться, и повлекла ее к скамье из черного дерева с прямой спинкой, которая
вместе с
маленьким креслом подобного же рода в этой суровой комнате казалась единственной
уступкой соблазнам комфорта.
- Присядьте рядом со мной, дитя мое.
Ее голос был полон странного волнения, на голубых глазах блистали слезы. Но
у
Гортензии не было времени удивиться этому. В комнате оказался еще один
посетитель -
человек, которого девушка очень хорошо знала: Луи Верне, поверенный ее отца. И
этот
Луи Верне казался совершенно потрясенным.
Обрамленное тонкими белокурыми бакенбардами, его лицо было бледно, как
воск,
глаза покраснели от недавних слез. Покоящаяся на круглом набалдашнике слоновой
кости
рука в перчатке так явственно дрожала, что трость, казалось, утратила роль
щегольской
принадлежности светского человека, чтобы скромно служить средством опоры.
Гортензия поймала его потерянный взгляд, и ее сердце сжалось: все это явно
предвещало
какое-то несчастье.
Делая невероятные усилия, чтобы совладать с собой, она спросила:
- Что значит ваше появление здесь, господин Верне? Я ожидала мадемуазель
Бодуэн,
мою гувернантку...
- Она не придет, сударыня. Случилась... катастрофа...
- Дома?.. Катастрофа? Что произошло? Да говорите же!..
- Я... О, умоляю, преподобная мать Мадлен-Софи, скажите ей сами! Я не в
силах! Не в
силах!..
Прежде чем кто-нибудь мог бы предугадать, что произойдет дальше, Луи Верне
буквально бросился вон из комнаты, пытаясь подавить рыдания. Руки Гортензии
похолодели, словно кровь от всего тела отхлынула к сердцу; в горле пересохло, в
висках
застучало... ее охватило предчувствие чего-то ужасного. Она взглянула на мать-
попечительницу, не различая черт ее лица.
- Что-то случил |
