утилась в моем
натренированном мозгу. Худощавый мужчина лет пятидесяти, с большим ястребиным
носом, прямым взглядом и посещающий великолепного дантиста.
Кибл не дал нам никакой информации друг о друге, лишь представил, а сам
занялся подготовкой своего корабля к отплытию. Его обращение за помощью к
какому-то Питеру, очевидно находившемуся в каюте, осталось без ответа. Я
заглянул в
дверь и увидел мальчика лет двенадцати, заряжавшего пленку в маленький
фотоаппарат.
- Питер! - кричал отец.
Питер, испустив вздох мученика, захлопнул крышку аппарата и вышел,
перекручивая пленку и не спуская глаз с кнопки. Он уверенно, не глядя, шагнул на
узкий борт, а с него прыгнул на асфальтовую дорожку.
- Когда-нибудь он шлепнется за борт, - сказала Линни, ни к кому не обращаясь.
Брат даже не услышал, все его внимание сосредоточилось на пленке. Одной рукой
он держал камеру, а другой медленно отвязывал канат, опустившись на асфальт.
Потом
встал, с двумя грязными полосками на коленях, и направил объектив на
проплывавшую мимо стаю уток.
А на борту Кибл и Теллер принимали швартовы, щурясь на солнце и дружески
болтая. Линни и мать, подняв много шума из ничего, кольцами укладывали канат на
палубе. Хотел бы я знать, какого черта я здесь болтаюсь, чужой абсолютно всем?
Не
новое чувство, но часто повторяющееся. Две стороны моей жизни расходились все
дальше. Обычное существование в обществе потеряло всякий смысл, и под ним, там,
где должен быть прочный фундамент, открылась пустота одиночества. Одиночество
становилось все мучительнее и мучительнее. И настоящее было скверным, а будущее
- бездной. Только работа собирала мою расколотую личность во что-то,
напоминавшее целое, хотя я знал, что именно работа и дала начало одиночеству.
Работа и Кэролайн. Если быть точным, муж Кэролайн.
- Не подержите канат? - спросил Питер. Я взял мокрый извивавшийся конец. -
Хи, - добавил мальчик, первый раз по-настоящему обратив на меня внимание, - в |
