руками с
каким-то невообразимым ожесточением, а в то же самое время, чтобы я не
шевелился, она зажимала меня, как в тиски, между своими крепкими коленями,
покрытыми на сей случай только одним мокрым холщовым фартуком. Этот мыльный
фартук своим прикосновением производил на меня такое отвратительное
впечатление, что я бился и визжал как сумасшедший и, наконец, однажды
ущипнул бабушку так больно, что она, выхватив меня из своих колен, зажала в
них снова по другому образцу и отхлопала ладонью так больно, что я помню
это о сю пору почти так же живо, как сочный, рубенсовский колорит латышских
дев, на которых я нехотя смотрел, удивляясь занимательности некоторых их
форм. Однако, хотя я тут и пострадал, но в общем ходе дел поездка в
Лифляндию была удачна: бабушка была очень добра и ко мне, и к maman, и даже
к отцову денщику Окулову, который пленил ее своею способностию к мытью и
глаженью. Бабушка его за это так полюбила, что однажды велела ему прийти в
кухню и там собственноручно вымыла ему голову, а на дорогу подарила фунт
мыла. Но что всего важнее, это то, что отсюда мы возвратились к отцу с
значительною суммою, которой было достаточно на то, чтобы привести наш полк
в сколько-нибудь приличный вид. Деньги эти были выручены залогом довольно
богатого имения, составлявшего собственность моей бабушки. Спешный залог
был сделан на самых невыгодных и тяжких условиях, но тягость эта
значительно уменьшилась несомненною надеждою скорой и легкой расплаты. Полк
тогда давал командиру хорошие средства, которыми гнушаться было не в духе
времени, а к тому же вскоре после смотра предстояло получение ремонтных
денег, которые могли с излишком погасить всю сумму займа. Одним словом, во
всем этом не предвиделось ни малейшего затруднения - и отец мой принялся за
дело с свойственною ему неутомимою энергиею. В полковых швальнях и
мастерских кипела горячая и безуста |
