стого много такого, за что они снова найдут возможным
сделать автору замечания и укоризны вроде тех, какие ему уже были от них
сделаны, но, по истине говоря, нас мало занимают эти детали. Мы ценим в
военных картинах Толстого то яркое и правдивое освещение, при котором он
нам показывает марши, стычки, движения; нам нравится самый дух этих
описаний, в котором волею-неволею чувствуется веяние духа правды, дышащего
на нас через художника.
II. КНЯЗЬ МИХАИЛ ИЛЛАРИОНОВИЧ ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ
Прежде всего, пятый том занимающего нас сочинения по преимуществу есть
том самый военный. В этом томе автор даже чаще отказывает себе в очевидной
для него потребности покидать порою нить рассказа и уноситься в область
рассуждений - так сказать, пофилософствовать. Только в начале две первые
главы первой части пятого тома имеют такие этюды, по поводу которых стоило
бы нечто заметить, но на которых нам в газете также не пора
останавливаться. Говоря о манере автора философствовать, мы просим не
заподозрить нас в том, что мы ставим это в укор гр. Толстому. Мы как нельзя
более далеки от этого. Мы вполне разделяем мнение другого нашего даровитого
романиста, Ив. Ал. Гончарова, который в одном месте "Обрыва", нового
прекрасного романа, о котором мы также дадим отчет нашим читателям,
говорит, что "роман может поглощать все", в романе терпимы и уместны всякие
отступления от рассказа, все роды литературы, "кроме скучного". Мы говорим,
что в пятом томе "Войны и мира" меньше философствований, просто, не
придавая этому никакого особого значения. Пятый том сочинений гр. Толстого
носит на себе печать тех самых отношений автора к причине событий, какая
лежит на всем сказанном им в четырех первых частях его сочинения. Это тот
взгляд, который вызвал уже против Л. Н. Толстого возражения Норова и многих
других современников отечественной войны |
