сейчас надо идти к Борисоглебскому соборцу; там,
говорят, у вас есть гостинник, у которого всегда пустая гостиница. Вот в
этой в пустой гостинице возьмем три номера насквозь и будем пробу делать.
Должен ты, брат Мишутка, сейчас меня туда вести в провожатых.
Я спрашиваю:
- Это вы, дяденька, мне говорите?
Он отвечает:
- Известно, тебе. Кто же еще, кроме тебя, Мишутка? Ну, а если
обижаешься, так, пожалуй, назову тебя Михаиле Михайлович: окажи родственную
услугу - проводи, сделай милость, на чужой стороне дядю родного.
Я откашлянулся и вежливо отвечаю:
- Это, дяденька, состоит не в том расчислении: я ничем не обижаюсь и
готов со всей моей радостью, но я сам собой не владею, а как маменька
прикажет.
Маменьке же это совершенно не понравилось.
- Зачем,- говорит,- вам, братец, в такую компанию с собой Мишу брать?
Можно сделать, что вас другой кто-нибудь проводит.
- Мне с племянником-то приличней ходить.
- Ну, что он еще знает!
Да небось все знает. Мишутка, знаешь все?
Я застыдился.
- Нет,- говорю,- я всего знать не могу.
- Почему же так?
- Маменька не позволяют.
- Вот так дело! А как ты думаешь: родной дядя всегда может во всем
племянником руководствовать или нет? Разумеется, может. Одевайся же сейчас и
пойдем во все следы, пока дойдем до беды.
Я то тронусь, то стою, как пень: и его слушаю, и вижу, что маменька ни
за что не хотят меня отпустить.
- У нас, - говорят,- Миша еще млад, и со двора он в вечернее время
никуда выходить не обык. Зачем же тебе его непременно? Теперь не оглянешься,
как и сумерки, и воровской час будет.
Но тут дядя на них даже и покричал:
- Да полно вам, в самом деле, дурачиться! Что вы это парня в бабьем
рукаве парите! Малый вырос такой, что вола убить может, а вы его все в
детках бережете. Это одна ваша женская глупость, а он у вас от этого хуже
будет. Ему надо ра |
