истианами за монастыри брати, сбирать мзду и
всякая многоценная себе на потребу, пить слезы христианские? Аспиды несытые!
В боярах такова свирепства и ярости и то мало будет! Христос вам заповедал
не заботиться о дне грядущем, жить от трудов дневных, вота, как эти мужики,
сии тружающиеся, в поте лица, а вы?! Вопиет к Богу грех священнический и
иноческий!
- По апостолу, по апостолу сие! Церковницы церковью питаются. Кто бо,
насади виноград, от плода его не яст ли, или кто пасет стадо, от млека стада
не яст ли? - гремел в ответ Зосима. - Нечестивец! Расстрига! Вот ты кто:
расстрига, убеглый! Хватай его!
Уже Марфины холопы шевельнулись было, нерешительно взглядывая то на
угодника, то на остолпившую его вольницу, но тут второй мужик, вылезший из
толпы, видно, приятель философа, вмешался наконец:
- Пусть его, оставь, Козьма! Привяжутце, до духовного суда доведут,
насидиссе! Идемо!
Распалившийся философ еще упирался, но товарищ силой, ухватив за плечи,
вытащил спорщика из кучи мужиков.
- Пропадешь, Козьма, и мене с тобой пропасти будет!
- Пусть, - кричал тот, уводимый от греха, - пусть и боярыня Марфа
послушает!
- Добро бы сама, а то ключнику доложат, она и не узнат, а я работы лишусь
из-за тя...
- В прежние веки никакого опасу не было у нас, в Новегороди, власти не
страшились, сильным не кланялись... - остывая, бормотал философ.
- Дак чего говорить! В прежни веки! - горько отозвался приятель Козьмы,
поправляя шапку на спутанных светлых волосах. - Правды нету в боярах, есть
ли еще у великого князя на Москвы!
Сзади шумела толпа, по-прежнему возвышался грозящий голос Зосимы,
продолжающего обличать отступников веры.
Мужики поднялись на угор. Та же картина открылась им, что смутила давеча
Зосиму, но картина своя, привычная. И когда, подняв душное облако пыли с
насохшей за день тесовой мостовой, мимо промчали верхами трое молодых
красавцев в ш |
