Я кивнул. Меня уже сочувственно хлопали по плечам, говорили о том,
что всяко бывает, и удача все равно придет. Начали вспоминать истории о
том, как отказавшись от мелкого жемчуга старатель вскоре купил большой,
как абори приходили к одному и тому же человеку день за днем, принося
все более крупные жемчуга... Пошел нормальный, успокоительный треп,
когда вместе с искренней симпатией (все мы тут свои, и все, в общем-то,
люди добрые) угадывается и доля насмешливого облегчения. Не я! Не я
сделал эту глупость, -- читалось в лицах.
Пил я много, но совершенно не пьянел, видно с горя. А может с дорогих
коньяков, от которых лишь теплело внутри, но соображение не терялось.
Только когда встал с высокого крутящегося стула, и ноги стали
разъезжаться, я понял, как набрался.
-- Эх, отяжелел, Лешка, -- подхватывая меня, сказал Ромка Цой, мой
ровесник, парень худощавый, но жилистый, под стать корейским предкам. --
Пропойца...
Сказал он не со зла. И никто бы не обратил внимания на слово, если бы
не мой недавний рассказ...
-- Лешка-пропойца, -- вздохнул кто-то. Имелось в виду уже не
опьянение, а постыдная история с обменной флягой.
И выходя вместе с Ромкой из бара я понял, что кличка приклеится
насмерть. Вместе со "скульптором", "дезертиром", "проводником" и прочими
насмешливыми эпитетами, за каждым из которых стоял тот или иной позор.
Капитан Огарин вновь оказался прав. Во всем.
-- Ромка, почему я... почему я такой? -- заплетающимся языком спросил
я.
-- Сейчас, свежим воздухом подышишь, пройдет, -- миролюбиво ответил
Ромка.
Мне стало смешно.
-- Да не... кореец, ты дурак... я не о том...
Ромка только пыхтел, выволакивая меня из клуба. Городская малышня,
резвившаяся в бассейне, хохотала. Шедший навстречу отец Виталий, наш
новый священник, недавно принявший сан, неодобрительно нахмурился. Но
вежливо промолчал, достал сигаретку с марихуаной, и сделал вид, чт |
